Дикая стая

—

Просишь за козла! А ведь он убить хотел, да случайность помешала. Зато теперь сама судьба поймала его. Это неспроста. Такой выйдет. Не даст покоя никому. Его нельзя прощать. Он на доброе не способен. А помогать, вытаскивать его из зоны, чтоб завтра он снова пытался убить кого-то, извини, Иван Лукич, но я — не тот придурок! И добро не дам! — встал Гоша и указал на калитку, дав понять, что разговор закончен.

Не успел поселенец сесть за стол позавтракать, как услышал во дворе детский плач. Он вышел и увидел жену Анатолия. Она оставила во дворе дома двоих детей, сама вышла за калитку:

—

Сумел посадить их отца, теперь сам расти этих детей! Мне нечем кормить. Ты — изверг и сволочь! — кричала женщина, убегая.

—

Дура, тормози! Их тебе вернет милиция! А не возьмешь, до смерти запрут в психушке!

Но она не вернулась, убежала, а Гоша, взяв детей за руки, повел их в милицию.

Жители поселка оглядывались на инспектора, смеялись, подначивали:

—

Когда

успел стать многодетным?

—

Куда волокешь ораву голожопых? Тебе и под них никто не подаст!

Георгий шел, сцепив зубы. Войдя в милицию, оставил детей у дежурного, сам пошел к Рогачеву. Тот говорил по телефону и жестом потребовал, чтобы Гоша вышел в коридор и подождал, когда позовут.

Корнеев нервничал. Он слышал, как кричали дети. Их плач дошел и до слуха Стаса. Он вышел в коридор, увидел Гошу и спросил:

—

Кто там орет?

—

Дети Хохоревых.

—

Зачем они здесь?

—

Я их привел! Их мать ко мне притащила, мол, сумел посадить отца, теперь сам воспитывай! До нее старший приходил, Иван Лукич, просил, чтоб простил сына. У него чахотка…

—

Ну, и что ты решил?

—

Отказал ему. Не тот человек, которому стоило б простить. Я помню, как он гонялся за мною по тайге.

Если б догнал, убил бы не задумываясь. Я это в дел и понял, мужик без стопоров. Такого на вол отпускать не стоит. Он сдвинутый. Его и на зоне тол ко в одиночке держать надо. Этот с «репой» не дрожит, и баба у него шибанутая. Детей жаль, но и по них не прощу козла. Ведь потом все поселковы хмыри меня на смех поднимут.

—

Нет, Гош, ничего такого не случится.

—

Да завтра сотни таких Толиков придут. Все баб своих сопляков ко мне потянут, — злился Гошка.

—

Не кипи! Умер Анатолий! Мне только что звонил начальник зоны.

—

От чахотки?

—

Нет! Пытался бежать и был застрелен охраной.

—

Иван Лукич говорил, что сын совсем ослаб!

—

Не знаю. Возможно, хотел использовать последний шанс, но ему не повезло. Так что, если мы с тобой и согласились бы, отпускать на волю было; некого. Это случилось сегодня, под утро…

—

А как теперь дети? — спросил Корнеев.

—

У них есть мать и дед. Если откажутся, сдадим в детдом. Возможно, там им даже лучше будет. Они уже не первые и не последние в том списке.

Вскоре Рогачев дал распоряжение оперативникам; доставить в отдел Ивана Лукича и его невестку Через десяток минут обоих ввели в кабинет.

—

Иван Лукич, что за цирк устроили? Вы подсказали Галине подкинуть детей, своих внуков, инспектору на воспитание? Вам разве не известно, что он сам поселенец?

—

Знаем, но жизнь взяла за горло! — оправдывался человек, краснея.

—

Он виноват, что отца нет с нами! — крикнула баба, указав на Гошку.

—

Опоздали упрекать. Некого винить. Ваш Анатолий не вернется домой никогда!

—

Почему?

—

Он умер?

—

Убит при попытке к бегству из зоны. Я говорил с начальником, официальное подтверждение уже получено по факсу, — говорил Стас с каменным лицом.

—

Мы недавно видели его, были на свидании. Он ничего такого не замышлял. Это путаница. Такого не может быть! — не верилось Галине.

—

В этой жизни все возможно. Успокойся, дочка! Возьми себя в руки. Детей пора кормить. Мертвого не воротишь. Пошли домой, — Иван Лукич взял Галку за локоть и, оглянувшись на пороге, спросил, справку о смерти Толика когда взять можно?

—

Как только пришлют ее по почте, вас немедленно известят.

—

И на том спасибо, — ответил человек и прошел мимо Гошки, не оглянувшись в его сторону.

Поселенец вернулся домой в подавленном настроении. Там его нарасхват дергали. Анна звала писать ответ Степушке, не хотела с ним затягивать. Ольга за отчет усаживала настырно:

—

Пока его не сдашь, премию не получишь! Понял, козлик? Письмо подождет.

—

Бабочки милые, вас — двое, а я — один. Определитесь меж собой. Я в султанах недавно! Опыта маловато, не доходит, что с вами делать, когда обоим враз стребовался! Не разорваться же мне!

—

Аня, у нас на полдня работы осталось. Дай закончим. Ведь премию он тебе отдаст. Вот и помоги сама себе! — убеждала Ольга.

—

Ладно, работайте. Я пока займусь хозяйством, — согласилась Анна и ушла в сарай.

Вернулась она уже к ночи, сказав, что корова отелилась сразу двумя телятами.

Глава 8. ПРЕЗРЕННЫЙ

—

Куда ему бежать? Он ноги руками должен бы. переставлять. Со шконки почти не вставал, совсем ослаб. Чахотка иссушила. Не только его, многих увела в ту зиму из барака, почти половину мужиков… Но Толика Хохорева не хвороба доконала, — рассказывал Гоше Мишка Сазонов, вернувшийся домой через три зимы.

Его освободили досрочно по помилованию. Написал мужик в Кремль. Умолял о помиловании, клялся, что все осознал и никогда не повторит свою ошибку, что будет жить нормальным человеком, никого не обижая. Просил помиловать ради старых родителей и малых детей, которым посвятит остаток жизни. Ему поверили.

Первым, с кем решил помириться Сазонов, был Гошка. К нему помилованный сосед заявился на другой день после выхода из зоны. Разговор завязался вокруг поселковых мужиков, получивших сроки за браконьерство.

—

Толяна Хохорева весь поселок помнит. Шебутной ферт! С пацанов таким был. С кем только не махался? Даже на мужиков пер с кулаками, будучи; совсем зеленым. По соплям получал, но не успокаивался. Старики еще тогда говорили, что этот своей; смертью не сдохнет. Так оно и получилось! — опустил голову Мишка.

—

До нас дошло, что при попытке к бегству охрана его пристрелила вместе с другими.

Сазонов презрительно усмехнулся:

—

Это официальная версия. На самом деле все было иначе, но такое признать никто не захочет. За это бугра зоны могли выкинуть без подсоса и разжаловать в охрану. Кому такое захочется? Вот и отмазались от своего прокола.

—

А что на самом деле стряслось? — любопытствовал Гошка, подтолкнув соседа локтем.

—

Из дома ему посылка пришла с подсосом. Ну, сало, рыба. Короче, все, что наскребли домашние, оторвали от себя. Самым важным был чай и курево. Все за них зубами держались, берегли. До следующей посылки попробуй доживи! А тут, ну, как назло, всех чахоточных взяли на обследование. Врачи приехали, и мужики к ним гурьбой поползли. С утра их вытащили. Да еще кто-то слух пустил, что особо больных по заключению врачей домой отпустят. В бараке каждый считал себя самым больным. Ну, а Толян Хохорев совсем как скелет стал. Короче, от врачей вернулись уже вечером. Те зэкам вякнули, что надо посмотреть анализы, и только после этого решать судьбу каждого. А пока попросили подождать, — ругнулся Сазонов и, прикурив сигарету в кулаке, затянулся дымом до самых пяток, заговорил снова, — как бы там ни крутилось, а лучше, когда есть чего ждать, чем молча подыхать. Зэки гоношились, потом полезли в свои тумбочки, ведь целый день голодными были из-за анализов. Открыли тумбочки, а там хоть шаром покати, совсем пусто. От посылок ни крошки не осталось. Ни у кого! Здоровые мужики украли. Вот тут и началось! Базар был коротким. Враз пошли в ход кулаки. Чахоточным зло сил прибавило. Я всякие разборки видел, но такое впервые! Охрана не решилась вмешаться. Собаки только брехали. Брандспойты не помогали долго. Зэки рвали друг друга в клочья, хуже зверей. Сколько было выбито зубов и глаз, поломано рук, ног, ребер? Оторвались чахоточные в тот день на остальных, крошили и метелили классно, но силы их подвели, — Сазонов мотнул головой, будто стряхнул те жуткие воспоминания. — В той драке не только Хохорева, многих мужиков потеряли. Иных и узнать стало невозможно, в котлеты измесили. Ну, а с кого спрос? Кто признается, что охрана бессильной оказалась и не сумела погасить