Дверь

Одной только Шуту не было в церкви. Мы о ней и не поминали, довольные собой и своей правотой: проучили, мол; пускай видит, что не нуждаются в ней, дом сам себя может обслужить. Тут вся улица была заодно, даже я взялась было неловко за метлу, но Аделька тотчас ее отобрала, и я, устыдясь, ушла, твердя себе с тоскливым сокрушением: ничего-то я не умею; даже, кажется, писать — хотя это уж полагалось бы уметь. А не разделявшая общего рвения Шуту куда-то запропала, закрыла и ларек. На что она жила, неизвестно — по-моему, сидела дома и выжидала, ничем, однако, не выдавая своего присутствия: лачуга ее даже не дымила; впрочем, было лето. Лишь позже стало ясно, чего она хотела, чего ждала.

Известие неделю-другую спустя принес нам мастер-умелец. Старый Виолин знакомец, он долго в замешательстве теребил собаку за уши, потом сказал, что г-н Бродарич просит передать: дом, пожалуй, все-таки не вытянет. Сейчас, пока лето, управляются кое-как, но похолодает, начнется листопад — будет не под силу. Все почти старики, а кто помоложе, заняты допоздна.

— Можете не продолжать, — прервала я. — Господин Бродарич послал сказать, что дом не может без человека, который выполнял бы работу Эмеренц? И вы хотите взять кого-то на ее место — или уже взяли? Так?

— Да нет… То есть… — замялся он, моргая, отводя смущенный взгляд.

Теперь уже я потянулась к собаке и от волнения так сдавила ей горло, что она стала вырываться.

— Видите ли… — начал опять мастер. — Мы уже столько лет ее знаем. Честная, работящая, аккуратная, к бутылке не прикладывается. И с парнями путаться стара уже. Когда вызвалась Шуту, слишком еще свежо было все в памяти, ну и возмутились. А сейчас поостыли, пораскинули умом. Вот и договорились…

— С Шуту? — С горечью докончила я.

— Зачем с Шуту, с Аделькой! Господин Бродарич подумал: над вам сказать. Чтобы вы знали. Чтобы вас не удивило.

Меня ничто уже не могло удивить. Я вышла после его ухода на балкон, откуда была видна прихожая Эмеренц. Там за аккуратно накрытым столиком, совсем как при Эмеренц, уже сидела Аделька с женой сапожника. Склоняясь над блюдом, они совещались о чем-то. Посторонних не было, и я, дав себе волю, всплакнула. Муж поглядывал с участием, но утешать не стал.

— Адель — не самая плохая замена Эмеренц. Тем более ее здесь знают, — услышала я его слова. — Ни дом, ни улица не могут же остаться без никого. Шуту слишком поторопилась; а она умнее, сообразила выждать. Так о чем горевать? Кого ты оплакиваешь? Эмеренц?.. Ее нечего оплакивать. Она не побежденная, а победительница. Победа всегда за уходящими.

— Нас оплакиваю. Все мы предатели.

— Вовсе не предатели. Просто очень заняты.

Он встал. Пес тоже поднялся, подошел к нему, положил голову ему на колени. После смерти Эмеренц муж занял ее место в собачьем сердце. Не я, опять не я. В волшебстве Эмеренц всегда было нечто коварное, и чары ее действовали не сразу, а словно с оттяжкой.

— Только взвинчиваешь себя. И не пишешь, опять запускаешь работу. Почему не сядешь за машинку?

— Не могу. Устала. Тоскую. И ненавижу всех. Адель ненавижу.

— Устала, конечно, потому что убираешься, готовишь, бегаешь в магазин. А не выносишь никого, потому что ту, единственную, ищешь — и не находишь. Одна-единственная тебе нужна, но Эмеренц ушла, не вернется. Нет ее — и не будет больше, пойми же наконец! У тебя договоры, тебе работать надо, обязательства выполнять. И не будь ты такой смертельно усталой, давно бы сделал�