Граф Морен, депутат

Но со вкусом повешенные драпировки, красиво смятые ткани, раскрашенный фаянс, зелень, цветы являли взору приятное и занимательное зрелище. Дети (их оказалось всего пятеро) были толстые, грубые, кровь с молоком, по — своему красивые; голорукие и голоногие, они теснились вокруг отца грудой розовых тел, покрытых легким золотистым пушком, и все вместе молчаливо смотрели на меня дикими глазами. Г — жа Планшонне извинилась за их невежливость.

— Мы так часто переезжаем из города в город, — сказала она. — Дети даже не успевают ни с кем познакомиться. Это маленькие дикари. Они ничего не знают. Да и как им научиться чему‑нибудь, когда они меняют школу каждые полгода? Старшему, Анри, уже одиннадцать лет, а он еще не знает ни одного слова из катехизиса. Я, право, не представляю себе, как мы поведем его к первому причастию. Вашу руку, милостивый государь!

Обед был обильный.

Молодая крестьянка, с которой г — жа Планшонне не сводила глаз, подавала всё новые и новые блюда, дичь и домашнюю птицу, а хозяин, повязав шею салфеткой, вооружившись трехзубой вилкой и ножом с черенком в виде ноги лани, ставил эти блюда перед собой, оскаливая все зубы и вращая белками, сверкавшими среди зарослей лица.

От запаха мясного его ноздри раздувались. Расставив локти, он легко разрезал белое или черное мясо, щедро накладывал куски детям, жене, гостю и обнаруживал истинную страсть к еде. Он казался грозным, счастливым и добрым. Со страшным смехом он говорил о невинных пустяках. Но в особенности проявлял он есю свою благосклонность, благосклонность добродушного людоеда, наливая вино. Огромными ручищами он вытаскивал за горлышко, не нагибаясь, бутылку за бутылкой, теснившиеся у его ног, и наливал до краев жене, которая тщетно отказывалась, детям, которые уже заснули, прижавшись к тарелке, и мне, несчастному; а я, не разбирая, выпивал залпом красные, розовые, белые, янтарные, золотые вина, и он весело объявлял их возраст и происхождение. Так мы опорожнили уйму по — разному запечатанных бутылок. После того я стал выражать хозяйке благородные и нежные чувства. Все героическое и нежное, что было в моей душе, подступало к губам.

Я завел разговор на возвышенные темы, но это было нелегко; хотя хозяин одобрительно покачивал головой в ответ на мои самые глубокомысленные рассуждения, он их совсем не развивал и немедленно принимался разглагольствовать об отборе и приготовлении съедобных грибов или еще на какую‑нибудь кулинарную тему. У него в голове была целая поваренная книга и полная гастрономическая география Франции. Иногда он передавал словечки своих детей.

За сладким я почувствовал, что люблю г — жу Планшонне. И эта любовь была так чиста и возвышенна, что я не только не подавлял ее в сердце, но еще расточал ее в долгих взглядах и философских замечаниях. Я высказал свои мысли о жизни и смерти. Я хотел сказать еще многое, но мадам Планшонне вышла, чтобы уложить детей, которые спали глубоким сном на стульях, задрав ноги. После ее ухода я сидел мрачный и сосредоточенный напротив Планшонне, а он наливал ликеры. Я втайне пожелал, чтобы у него была прекрасная душа, а у меня — еще прекрасней, и тем самым г — жу Планшонне любили бы два достойных ее человека. Я решил испытать сердце Планшонне и спросил:

— Господин Планшонне, вы написали сильную статью, чтобы разоблачить проделки графа Морена?

— A — а! Сегодняшняя утка!..

Сегодняшняя утка!.. «Это, — решил я, — техническое, профессиональное выражение». Я продолжал:

— Господин Планшонне, а что за человек граф Морен?

— Я его не знаю; я его никогда не видел. Говорят, что болван, но довольно славный малый.

Я удивился; он прибавил:

— Я здесь никого не знаю. Три месяца тому назад я был еще в Гапе. Это комитет Веле запросил, хочу ли я приехать, чтобы убрать Морена. Я и приехал. Немного анисовой, а?

Во мне росла огромная потребность в нежности. Я почувствовал дружескую привязанность к Планшонне. Я заговорил с ним задушевным тоном, я проявил к нему внимание и, в особенности, доверие.

Но все‑таки, заметив, что он дремлет, я встал, пожелал ему спокойной ночи и выразил желание засвидетельствовать моё почтение г — же Планшонне. Он возразил, что это невозможно: она легла спать. Я об этом пожалел, стал искать мою шляпу и только с большим трудом нашел ее. Планшонне проводил меня до площадки и дал мне необычные советы: как держаться за перила и спускаться по ступенькам. Но эта лестница была явно трудной лестницей: я споткнулся по крайней мере два раза. Планшонне спросил, найду ли я свою гостиницу. Этот вопрос меня обидел; я обещал найти ее без труда, но слишком понадеялся на свои силы: часть ночи к провел в поисках, хотя эта гостиница находилась на той же улице, где жили мои хозяева. Во время этих поисков я понял, как трудно не попадать обеими ногами в лужу. В моей голове сменялись самые странные мысли; я решил безотлагательно совершить блистательный подвиг на глазах у г — жи Планшонне, но никак не мог решить, какой именно. На следующий день я проснулся при ярком свете солнца; во рту у меня пересохло, в желудке была тяжесть, лицо горело. По этим признакам, к моему великому удивлению и смущению, я понял, что накануне мерзко напился.

Особенно страдал я оттого, что не мог вспомнить, что я наговорил г — же Планшонне за обедом. Наверно, глупости. Я не смел появиться в редакции «Независимого».

Пристыженный и грустный, я укрыл